Неточные совпадения
В начале моего романа
(Смотрите первую тетрадь)
Хотелось вроде
мне Альбана
Бал петербургский описать;
Но, развлечен пустым мечтаньем,
Я занялся воспоминаньем
О ножках
мне знакомых дам.
По вашим узеньким следам,
О ножки, полно заблуждаться!
С изменой юности моей
Пора
мне сделаться умней,
В делах и в слоге поправляться,
И эту пятую тетрадь
От отступлений очищать.
— Видите ли? он всех удовлетворил, — сказал Платонов. — Однако же, скажите просто: есть ли у вас время, что<бы> заехать в одну деревню, отсюда верст десять?
Мне бы
хотелось проститься с сестрой и зятем.
— Послушайте, Петр <Петрович>! Но ведь вы же молитесь, ходите в церковь, не пропускаете,
я знаю, ни утрени, ни вечерни. Вам хоть и не
хочется рано вставать, но ведь вы встаете и идете, — идете в четыре часа утра, когда никто не подымается.
— Теперь, — сказал Чичиков, —
я буду просить даже вас, если можно, сегодня, потому что
мне завтра
хотелось бы выехать из города;
я принес и крепости, и просьбу.
Он на пороге остановился: ему
хотелось пожать
мне руку… и если б
я показал ему малейшее на это желание, то он бросился бы
мне на шею; но
я остался холоден, как камень, — и он вышел.
Бывало, спросишь: «О чем ты вздохнула, Бэла? ты печальна?» — «Нет!» — «Тебе чего-нибудь
хочется?» — «Нет!» — «Ты тоскуешь по родным?» — «У
меня нет родных».
— И вам бы
хотелось теперь
меня утвердить в этом мнении? — отвечала она с иронической гримаской, которая, впрочем, очень идет к ее подвижной физиономии.
Я старался понравиться княгине, шутил, заставлял ее несколько раз смеяться от души; княжне также не раз
хотелось похохотать, но она удерживалась, чтоб не выйти из принятой роли: она находит, что томность к ней идет, — и, может быть, не ошибается.
Мазурка началась. Грушницкий выбирал одну только княжну, другие кавалеры поминутно ее выбирали; это явно был заговор против
меня; тем лучше: ей
хочется говорить со
мною, ей мешают, — ей
захочется вдвое более.
— Боже мой, Боже мой! да куда это так спешите?..
Мне столько бы
хотелось вам сказать… столько расспросить… Ну что? в отставке?.. как?.. что поделывали?..
— Умерла; только долго мучилась, и мы уж с нею измучились порядком. Около десяти часов вечера она пришла в себя; мы сидели у постели; только что она открыла глаза, начала звать Печорина. «
Я здесь, подле тебя, моя джанечка (то есть, по-нашему, душенька)», — отвечал он, взяв ее за руку. «
Я умру!» — сказала она. Мы начали ее утешать, говорили, что лекарь обещал ее вылечить непременно; она покачала головкой и отвернулась к стене: ей не
хотелось умирать!..
Мне страх
хотелось вытянуть из него какую-нибудь историйку — желание, свойственное всем путешествующим и записывающим людям.
Она посмотрела на
меня пристально, покачала головой — и опять впала в задумчивость: явно было, что ей
хотелось что-то сказать, но она не знала, с чего начать; ее грудь волновалась…
— Вам
хочется знать какие-нибудь подробности насчет кого-нибудь из приехавших на воды, и
я уж догадываюсь, о ком вы это заботитесь, потому что об вас там уже спрашивали.
Когда дым рассеялся, на земле лежала раненая лошадь и возле нее Бэла; а Казбич, бросив ружье, по кустарникам, точно кошка, карабкался на утес;
хотелось мне его снять оттуда — да не было заряда готового!
— Вам направо, Софья Семеновна? Кстати: как вы
меня отыскали? — спросил он, как будто желая сказать ей что-то совсем другое. Ему все
хотелось смотреть в ее тихие, ясные глаза, и как-то это все не так удавалось…
— А что отвечал в Москве вот лектор-то ваш на вопрос, зачем он билеты подделывал: «Все богатеют разными способами, так и
мне поскорей
захотелось разбогатеть». Точных слов не помню, но смысл, что на даровщинку, поскорей, без труда! На всем готовом привыкли жить, на чужих помочах ходить, жеваное есть. Ну, а пробил час великий, тут всяк и объявился, чем смотрит…
Никуда
мне не
хотелось, а за границу Марфа Петровна и сама
меня раза два приглашала, видя, что
я скучал!
— Нет,
я не про пожары. — Тут он загадочно посмотрел на Заметова; насмешливая улыбка опять искривила его губы. — Нет,
я не про пожары, — продолжал он, подмигивая Заметову. — А сознайтесь, милый юноша, что вам ужасно
хочется знать, про что
я читал?
Он вдрогнул: «Фу черт, да это чуть ли не мышь! — подумал он, — это
я телятину оставил на столе…» Ему ужасно не
хотелось раскрываться, вставать, мерзнуть, но вдруг опять что-то неприятное шоркнуло ему по ноге; он сорвал с себя одеяло и зажег свечу.
—
Я это уж и сделал, если вам
хочется знать.
Я посадил ее сегодня рядом с маменькой и с Дуней.
— Вовсе не
хочется;
я так спросил. Разве нельзя спросить? Что вы все…
«Лжет! — думал он про себя, кусая ногти со злости. — Гордячка! Сознаться не хочет, что
хочется благодетельствовать! О, низкие характеры! Они и любят, точно ненавидят. О, как
я… ненавижу их всех!»
— Что бы со
мной без вас-то было! — быстро проговорила она, сойдясь с ним среди комнаты. Очевидно, ей только это и
хотелось поскорей сказать ему. Затем и ждала.
А вот теперь смотрите сюда: этот франт, с которым
я сейчас драться хотел,
мне незнаком, первый раз вижу; но он ее тоже отметил дорогой сейчас, пьяную-то, себя-то не помнящую, и ему ужасно теперь
хочется подойти и перехватить ее, — так как она в таком состоянии, — завезти куда-нибудь…
Вы вот изволите теперича говорить: улики; да ведь оно, положим, улики-с, да ведь улики-то, батюшка, о двух концах, большею-то частию-с, а ведь
я следователь, стало быть слабый человек, каюсь:
хотелось бы следствие, так сказать, математически ясно представить,
хотелось бы такую улику достать, чтобы на дважды два — четыре походило!
«И с чего взял
я, — думал он, сходя под ворота, — с чего взял
я, что ее непременно в эту минуту не будет дома? Почему, почему, почему
я так наверно это решил?» Он был раздавлен, даже как-то унижен. Ему
хотелось смеяться над собою со злости… Тупая, зверская злоба закипела в нем.
Я, может быть, не ошибусь, предполагая, что вам, кажется, того и
хочется; извольте-с.
—
Я не знаю-с. Это только она сегодня-с так… это раз в жизни… ей уж очень
хотелось помянуть, честь оказать, память… а она очень умная-с. А впрочем, как вам угодно-с, и
я очень, очень, очень буду… они все будут вам… и вас бог-с… и сироты-с…
Ему вдруг почему-то вспомнилось, как давеча, за час до исполнения замысла над Дунечкой, он рекомендовал Раскольникову поручить ее охранению Разумихина. «В самом деле,
я, пожалуй, пуще для своего собственного задора тогда это говорил, как и угадал Раскольников. А шельма, однако ж, этот Раскольников! Много на себе перетащил. Большою шельмой может быть со временем, когда вздор повыскочит, а теперь слишком уж жить ему
хочется! Насчет этого пункта этот народ — подлецы. Ну да черт с ним, как хочет,
мне что».
— Вот вы, наверно, думаете, как и все, что
я с ним слишком строга была, — продолжала она, обращаясь к Раскольникову. — А ведь это не так! Он
меня уважал, он
меня очень, очень уважал! Доброй души был человек! И так его жалко становилось иной раз! Сидит, бывало, смотрит на
меня из угла, так жалко станет его,
хотелось бы приласкать, а потом и думаешь про себя: «приласкаешь, а он опять напьется», только строгостию сколько-нибудь и удержать можно было.
—
Я как-то слаб, Дуня; уж очень устал; а
мне бы
хотелось хоть в эту-то минуту владеть собою вполне.
Заметили вы, ей все
хочется, чтобы все считали, что она покровительствует и
мне честь делает, что присутствует.
Я штуку вижу: ему просто
хочется мне помочь; но прошлого года
мне было не надо, а нынешний год
я только приезда его поджидал и решился взять.
—
Хочется мне вам сказать, панове, что такое есть наше товарищество.
—
Я не знаю, ваша ясновельможность, — говорил он, — зачем вам
хочется смотреть их. Это собаки, а не люди. И вера у них такая, что никто не уважает.
Ты виноват уж тем, что
хочется мне кушать».
— Да как всегда: бесится с жиру, — сказал Захар, — а все за тебя, по твоей милости перенес
я горя-то немало: все насчет квартиры-то! Бесится: больно не
хочется съезжать…
— Ты сказал давеча, что у
меня лицо не совсем свежо, измято, — продолжал Обломов, — да,
я дряблый, ветхий, изношенный кафтан, но не от климата, не от трудов, а от того, что двенадцать лет во
мне был заперт свет, который искал выхода, но только жег свою тюрьму, не вырвался на волю и угас. Итак, двенадцать лет, милый мой Андрей, прошло: не
хотелось уж
мне просыпаться больше.
— Все!
я узнаю из твоих слов себя: и
мне без тебя нет дня и жизни, ночью снятся все какие-то цветущие долины. Увижу тебя —
я добр, деятелен; нет — скучно, лень,
хочется лечь и ни о чем не думать… Люби, не стыдись своей любви…
«Вон, должно быть, и братец пришли! — заключил он. — Да черт с ним! Еще протолкуешь с час, а
мне и есть
хочется, и жарко! Да и Ольга ждет
меня… До другого раза!»
— Ах, не говори так, Андрей:
мне страшно и больно слушать!
Мне и
хотелось бы, и боюсь знать…
— Да; но
мне не
хотелось заговаривать с теткой до нынешней недели, до получения письма.
Я знаю, она не о любви моей спросит, а об имении, войдет в подробности, а этого ничего
я не могу объяснить, пока не получу ответа от поверенного.
— Да неужели вы не чувствуете, что во
мне происходит? — начал он. — Знаете,
мне даже трудно говорить. Вот здесь… дайте руку, что-то мешает, как будто лежит что-нибудь тяжелое, точно камень, как бывает в глубоком горе, а между тем, странно, и в горе и в счастье, в организме один и тот же процесс: тяжело, почти больно дышать,
хочется плакать! Если б
я заплакал,
мне бы так же, как в горе, от слез стало бы легко…
— А
я знаю: тебе
хотелось бы узнать, пожертвовала ли бы
я тебе своим спокойствием, пошла ли бы
я с тобой по этому пути? Не правда ли?
— Никак не полагаю, — сказал Обломов, —
мне и думать-то об этом не
хочется. Пусть Захар что-нибудь придумает.
— Да куда это? Да зачем? — с тоской говорил Обломов. — Чего
я там не видал? Отстал
я, не
хочется…
— Но
я вас люблю, Ольга Сергевна! — сказал он почти сурово. — Вы видели, что в эти полгода делалось со
мной! Чего же вам
хочется: полного торжества? чтоб
я зачах или рехнулся? Покорно благодарю!
—
Мне опять плакать
хочется, глядя на вас… Видите, у
меня нет самолюбия,
я не стыжусь сердца…
Ни внезапной краски, ни радости до испуга, ни томного или трепещущего огнем взгляда он не подкараулил никогда, и если было что-нибудь похожее на это, показалось ему, что лицо ее будто исказилось болью, когда он скажет, что на днях уедет в Италию, только лишь сердце у него замрет и обольется кровью от этих драгоценных и редких минут, как вдруг опять все точно задернется флером; она наивно и открыто прибавит: «Как жаль, что
я не могу поехать с вами туда, а ужасно
хотелось бы!