Неточные совпадения
Хлестаков (пишет). Нет,
мне еще
хочется пожить здесь. Пусть завтра.
Хлестаков. Да что ж жаловаться? Посуди сам, любезный, как же? ведь
мне нужно есть. Этак могу
я совсем отощать.
Мне очень есть
хочется;
я не шутя это говорю.
Мне на родине,
Как всякому крестьянину,
Хотелось умереть.
Пришел солдат с медалями,
Чуть жив, а выпить
хочется:
—
Я счастлив! — говорит.
«Ну, открывай, старинушка,
В чем счастие солдатское?
Да не таись, смотри!»
— А в том, во-первых, счастие,
Что в двадцати сражениях
Я был, а не убит!
А во-вторых, важней того,
Я и во время мирное
Ходил ни сыт ни голоден,
А смерти не дался!
А в-третьих — за провинности,
Великие и малые,
Нещадно бит
я палками,
А хоть пощупай — жив!
Так вот что с парнем сталося.
Пришел в село да, глупенький,
Все сам и рассказал,
За то и сечь надумали.
Да благо подоспела
я…
Силантий осерчал,
Кричит: «Чего толкаешься?
Самой под розги
хочется?»
А Марья, та свое:
«Дай, пусть проучат глупого!»
И рвет из рук Федотушку.
Федот как лист дрожит.
— Уж как
мне этого Бонапарта
захотелось! — говаривала она Беневоленскому, — кажется, ничего бы не пожалела, только бы глазком на него взглянуть!
— Да если тебе так
хочется,
я узнаю прежде о ней и сама подойду, — отвечала мать. — Что ты в ней нашла особенного? Компаньонка, должно быть. Если хочешь,
я познакомлюсь с мадам Шталь.
Я знала её belle-soeur, — прибавила княгиня, гордо поднимая голову.
— Хоть бы чего-нибудь
мне оставили! — и ему
захотелось плакать.
— Нет,
мне и есть не
хочется.
Я там поел. А вот пойду умоюсь.
Мне, главное, не
хотелось бы, чтобы думали, что
я что-нибудь хочу доказать.
— Домой, — отвечал Вронский. — Признаться,
мне так было приятно вчера после Щербацких, что никуда не
хотелось.
Я не могу!» проговорила она, и ей
захотелось плакать.
— Ах, как
я рада вас видеть! — сказала она, подходя к ней. —
Я вчера на скачках только что хотела дойти до вас, а вы уехали.
Мне так
хотелось видеть вас именно вчера. Не правда ли, это было ужасно? — сказала она, глядя на Анну своим взглядом, открывавшим, казалось, всю душу.
— Да, надо ехать.
Я ездила кататься, и так хорошо, что в деревню
захотелось. Ведь тебя ничто не задерживает?
— Ничего не понимаю. Ах, Боже мой, и как
мне на беду спать
хочется! — сказала она, быстро перебирая рукой волосы и отыскивая оставшиеся шпильки.
—
Я? ты находишь?
Я не странная, но
я дурная. Это бывает со
мной.
Мне всё
хочется плакать. Это очень. глупо, но это проходит, — сказала быстро Анна и нагнула покрасневшее лицо к игрушечному мешочку, в который она укладывала ночной чепчик и батистовые платки. Глаза ее особенно блестели и беспрестанно подергивались слезами. — Так
мне из Петербурга не
хотелось уезжать, а теперь отсюда не
хочется.
— И думаю, и нет. Только
мне ужасно
хочется. Вот постой. — Она нагнулась и сорвала на краю дороги дикую ромашку. — Ну, считай: сделает, не сделает предложение, — сказала она, подавая ему цветок.
— Если тебе
хочется, съезди, но
я не советую, — сказал Сергей Иванович. — То есть, в отношении ко
мне,
я этого не боюсь, он тебя не поссорит со
мной; но для тебя,
я советую тебе лучше не ездить. Помочь нельзя. Впрочем, делай как хочешь.
— Ну, иди, иди, и
я сейчас приду к тебе, — сказал Сергей Иванович, покачивая головой, глядя на брата. — Иди же скорей, — прибавил он улыбаясь и, собрав свои книги, приготовился итти. Ему самому вдруг стало весело и не
хотелось расставаться с братом. — Ну, а во время дождя где ты был?
Я тогда еще могла нравиться, у
меня оставалась моя красота», продолжала думать Дарья Александровна, и ей
хотелось посмотреться в зеркало.
— Долли!
Мне не
хочется говорить про это.
— Да,
мне подышать
хочется. Тут очень жарко.
— А
я знаю, отчего вы зовете
меня на бал. Вы ждете много от этого бала, и вам
хочется, чтобы все тут были, все принимали участие.
— Это немножко нескромно, но так мило, что ужасно
хочется рассказать, — сказал Вронский, глядя на нее смеющимися глазами. —
Я не буду называть фамилий.
—
Я сейчас приехал, и очень
хотелось тебя видеть, — отвечал Левин, застенчиво и вместе с тем сердито и беспокойно оглядываясь вокруг.
— А, великодушие! ― сказал Николай и улыбнулся. ― Если тебе
хочется быть правым, то могу доставить тебе это удовольствие, Ты прав, но
я всё-таки уеду!
— Нет, без шуток, что ты выберешь, то и хорошо.
Я побегал на коньках, и есть
хочется. И не думай, — прибавил он, заметив на лице Облонского недовольное выражение, — чтоб
я не оценил твоего выбора.
Я с удовольствием поем хорошо.
«Не для нужд своих жить, а для Бога. Для какого Бога? И что можно сказать бессмысленнее того, что он сказал? Он сказал, что не надо жить для своих нужд, то есть что не надо жить для того, что мы понимаем, к чему нас влечет, чего нам
хочется, а надо жить для чего-то непонятного, для Бога, которого никто ни понять, ни определить не может. И что же?
Я не понял этих бессмысленных слов Федора? А поняв, усумнился в их справедливости? нашел их глупыми, неясными, неточными?».
— Но в пользу поездки за границу
я бы выставил перемену привычек, удаление от условий, вызывающих воспоминания. И потом матери
хочется, — сказал он.
— Вы всё, кажется, делаете со страстью, — сказала она улыбаясь. —
Мне так
хочется посмотреть, как вы катаетесь. Надевайте же коньки, и давайте кататься вместе.
Я старался понравиться княгине, шутил, заставлял ее несколько раз смеяться от души; княжне также не раз
хотелось похохотать, но она удерживалась, чтоб не выйти из принятой роли: она находит, что томность к ней идет, — и, может быть, не ошибается.
Когда дым рассеялся, на земле лежала раненая лошадь и возле нее Бэла; а Казбич, бросив ружье, по кустарникам, точно кошка, карабкался на утес;
хотелось мне его снять оттуда — да не было заряда готового!
Она посмотрела на
меня пристально, покачала головой — и опять впала в задумчивость: явно было, что ей
хотелось что-то сказать, но она не знала, с чего начать; ее грудь волновалась…
Он на пороге остановился: ему
хотелось пожать
мне руку… и если б
я показал ему малейшее на это желание, то он бросился бы
мне на шею; но
я остался холоден, как камень, — и он вышел.
Бывало, спросишь: «О чем ты вздохнула, Бэла? ты печальна?» — «Нет!» — «Тебе чего-нибудь
хочется?» — «Нет!» — «Ты тоскуешь по родным?» — «У
меня нет родных».
— Вам
хочется знать какие-нибудь подробности насчет кого-нибудь из приехавших на воды, и
я уж догадываюсь, о ком вы это заботитесь, потому что об вас там уже спрашивали.
Мазурка началась. Грушницкий выбирал одну только княжну, другие кавалеры поминутно ее выбирали; это явно был заговор против
меня; тем лучше: ей
хочется говорить со
мною, ей мешают, — ей
захочется вдвое более.
— Боже мой, Боже мой! да куда это так спешите?..
Мне столько бы
хотелось вам сказать… столько расспросить… Ну что? в отставке?.. как?.. что поделывали?..
— Умерла; только долго мучилась, и мы уж с нею измучились порядком. Около десяти часов вечера она пришла в себя; мы сидели у постели; только что она открыла глаза, начала звать Печорина. «
Я здесь, подле тебя, моя джанечка (то есть, по-нашему, душенька)», — отвечал он, взяв ее за руку. «
Я умру!» — сказала она. Мы начали ее утешать, говорили, что лекарь обещал ее вылечить непременно; она покачала головкой и отвернулась к стене: ей не
хотелось умирать!..
Мне страх
хотелось вытянуть из него какую-нибудь историйку — желание, свойственное всем путешествующим и записывающим людям.
— И вам бы
хотелось теперь
меня утвердить в этом мнении? — отвечала она с иронической гримаской, которая, впрочем, очень идет к ее подвижной физиономии.
— Послушайте, Петр <Петрович>! Но ведь вы же молитесь, ходите в церковь, не пропускаете,
я знаю, ни утрени, ни вечерни. Вам хоть и не
хочется рано вставать, но ведь вы встаете и идете, — идете в четыре часа утра, когда никто не подымается.
— Теперь, — сказал Чичиков, —
я буду просить даже вас, если можно, сегодня, потому что
мне завтра
хотелось бы выехать из города;
я принес и крепости, и просьбу.
— Видите ли? он всех удовлетворил, — сказал Платонов. — Однако же, скажите просто: есть ли у вас время, что<бы> заехать в одну деревню, отсюда верст десять?
Мне бы
хотелось проститься с сестрой и зятем.
В начале моего романа
(Смотрите первую тетрадь)
Хотелось вроде
мне Альбана
Бал петербургский описать;
Но, развлечен пустым мечтаньем,
Я занялся воспоминаньем
О ножках
мне знакомых дам.
По вашим узеньким следам,
О ножки, полно заблуждаться!
С изменой юности моей
Пора
мне сделаться умней,
В делах и в слоге поправляться,
И эту пятую тетрадь
От отступлений очищать.
Хотя
мне в эту минуту больше
хотелось спрятаться с головой под кресло бабушки, чем выходить из-за него, как было отказаться? —
я встал, сказал «rose» [роза (фр.).] и робко взглянул на Сонечку. Не успел
я опомниться, как чья-то рука в белой перчатке очутилась в моей, и княжна с приятнейшей улыбкой пустилась вперед, нисколько не подозревая того, что
я решительно не знал, что делать с своими ногами.
Только
я вышла посмотреть, что питье не несут, — прихожу, а уж она, моя сердечная, все вокруг себя раскидала и все манит к себе вашего папеньку; тот нагнется к ней, а уж сил, видно, недостает сказать, что
хотелось: только откроет губки и опять начнет охать: «Боже мой!
Мне было досадно и на самого себя, и на Карла Иваныча,
хотелось смеяться и
хотелось плакать: нервы были расстроены.
Когда
я услыхал этот голос, увидал ее дрожащие губы и глаза, полные слез,
я забыл про все и
мне так стало грустно, больно и страшно, что
хотелось бы лучше убежать, чем прощаться с нею.
Я понял в эту минуту, что, обнимая отца, она уже прощалась с нами.
Я не мог надеяться на взаимность, да и не думал о ней: душа моя и без того была преисполнена счастием.
Я не понимал, что за чувство любви, наполнявшее мою душу отрадой, можно было бы требовать еще большего счастия и желать чего-нибудь, кроме того, чтобы чувство это никогда не прекращалось.
Мне и так было хорошо. Сердце билось, как голубь, кровь беспрестанно приливала к нему, и
хотелось плакать.